Баба все так же таращилась бессмысленно и пьяно. Сухоручко залепил ей пощечину, и она поняла — стала безропотно одеваться.

…В отделении Сашка под диктовку капитана писал: …невзирая на предложение вести себя прилично, осыпала нас нецензурной бранью. Пыталась ударить капитана Сухоручко в лицо, плевалась и частично оторвала рукав пальто.

Вот так он стал свидетелем… Не самая привлекательная сторона в ментовской работе, но из песни слово не выкинешь. В тот вечер его пригласили посидеть в оперской компании. В принципе, это означало, что Зверева принимают в коллектив. Нет, он, разумеется, еще не был для оперов своим. Но уже и не был посторонним… В квартире непутевой пьянчуги-спекулянтки капитан Сухоручко успел и дело сделать (полтора года назад в такой же безобидной ситуации зарезали опера в Выборгском районе), и понаблюдать за реакцией Зверева. Студент, с его точки зрения, вел себя правильно: он явно не испытывал никакого удовольствия от омерзительной в сущности сцены, но и нос по-интеллигентски не воротил.

Вечером четверо оперов сидели в кабинете ОУР. На самом-то деле их было трое, а четвертый — неоформленный стажер Зверев. На столе стояли бутылки с пивом, водкой. Лежал толстыми ломтями нарезанный хлеб и вареная колбаса. Скатертью служила партийная газета «Правда». Левый локоть Зверева опирался на «Всенародную поддержку гласности», из-под правого к нему взывал заголовок «Твоя позиция в перестройке?».

…А у Сашки не было никакой позиции — он просто был счастлив. Он был счастлив от возможности пить водку с этими необыкновенными мужиками. Он захмелел не столько от водки, сколько от сознания того, что сидит в кругу оперативников. Он был гораздо более образован и эрудирован, чем любой из них (у капитана Сухоручко образование было всего-то восемь классов), но страстно завидовал их некнижной мудрости и знанию жизни. Все, что говорили опера, казалось ему очень значительным и важным… И он, Александр Зверев, сидит в этом узком кругу избранных.